Арт-проект Атлант-М. Авторская выставка Руслана Вашкевича

Окно в себя

Никаких специальных книг по искусству я долгое время не видел. Бабушка работала в Институте онкологии в Боровлянах, там я проводил все своё свободное время. Купался в фонтане, ел в больничной столовой, собирал грибы возле корпусов, на Новый Год разрисовывал в отделениях стекла дедами морозами.

Однажды одна больная, узнав, что я увлекаюсь рисованием, подарила бабушке книгу. Это была очень хорошая книга, я до сих пор помню, позже видел её переиздание А. Алтаев "Впереди веков". Книга об итальянском Возрождении – да Винчи, Рафаэль, Микеланджело. В конце книги было много черно-белых репродукций. Вдруг мне открылось совершенство ремесла и мир библейских сюжетов – это было потрясение, что-то нечеловеческое… Меня это сильно встряхнуло, какой-то щелчок в животе произошёл.

Книгу у меня бесстыдно спёрли в школе-интернате им. Ахремчика, где я учился позже.

Хочется думать, что так оно и началось.

Когда оказываюсь в лифте один, каждый раз пробую ехать иначе. По диагонали. Уперевшись ногами и спиной в противоположные стенки. Задерживая дыхание. Ласточкин хвост. Разные позы…Недавно лифт застрял на 2,5 часа, во всем районе вырубило свет. Вначале пытался как-то открыть двери, думал про близкий потолок, попросил мальчишек с лестницы сбегать в ЖЭС, ничего не получилось. Потом стало интересно досидеть до конца. Тихо и смирно сидел в лифте и придумывал такой объемный свето-звуковой объект под названием "Конец света". Буквы из цветных лампочек светятся и переливаются всеми цветами, некоторые мигают, дальше – треск и вспышки, последние две буквы не горят вообще.

Делая очередную экспозицию или проект, я не пытаюсь решить все свои проблемы за счёт зрителя. Не хочу испугать его вдруг неожиданным ответом. Мне интересно начать фразу, выставить алгоритм, вовлечь человека в игру… Каждый раз я показываю зрителю принцип работы механизма творчества. Чем сложнее задача, тем оригинальнее решение. Самое интересное и драматичное происходит с неразрешимыми задачами. Ответ в этом случае может быть особенно чистым и художественным. Но особое качество и наполненность момента акцентируются при неясных целях или отсутствии задач.

Это освобождает от ложной ответственности, в итоге выигрывает свободное творчество.

Не мое дело учить людей – я сам больше учусь.

В таких опытах художник обретает свободу.

Я садовником родился,

Не на шутку рассердился,

Все цветы мне надоели

Кроме цвета…

Я никогда не был цветовиком. Скорее, рисовальщик… Конструировать некие умозрительные схемы, логические цепочки… Барочные кружева ДНК проще плести карандашом на бумаге.

За тонкий рисунок остроумной беседы я отдам все фиолетовые баклажаны и синие перцы с янтарными семечками внутри.

Аккуратно заплетенная коса всегда кстати украшает девичью голову, особенно с яркой лентой, но нет красивее картинки, чем заплести косу в уме.

Вначале были большие чёрно-белые серии картин, сделанные двумя красками, потом были цветные серии. Каждый раз это мотивируется решаемой задачей. Когда ты, играя со зрителем, составляешь какие-то смысловые лабиринты, научно выстраиваешь свой концепт – это удобно делать монохромно, документально. Ты не вводишь цвет сознательно, не отсылаешь зрителя к внешним эффектам. Цвет же воздействует эмоционально, скоропостижно – и этим иногда глупо не пользоваться. Логика приобретает определённую прозрачность, если последний шаг сделан наугад: весь путь становится пронзительным, наполняется энергией.

Форточка № 1

из радиопьесы Р.Вашкевича "Полутороухий слепой":

ЗЕЛЁНЫЙ. Обьявляю антракт. Виртуальный буфет предлагает следующее меню:

Цветная капуста в синей бороде.

Оранжевый сок.

Чёрно-белый кофе.

На десерт:

Медовая акварель.

Яичная темпера.

НАЦЕВСКИЙ. Для гурманов – холст с маслом, окрашенный чувством.

ВАН ГОГ. Но где картина?

Отделение МДИ – монументально-декоративное искусство, "the best", как сейчас говорят, – было самым лучшим отделением в Академии, поступить туда было сложнее всего, но я класса с 9-го готовился… Там учили не только рисовать, но работать с архитектурой, держать плоскость, искривлять пространство, препарировать время. Фрески, мозаика, левкас, витраж, керамика… Это была такая корпоративная, цеховая работа…

Конечно, многое зависело от плохих или хороших преподавателей, хотя мусора было много…

Форточка № 2

из выступления Р.Вашкевича перед студентами Итонского колледжа:

"Наша школа в качестве преподавательского состава, традиций образования считалась очень крепкой, она считается такой и по сей день. Но существует проблема, которая, по-моему, не решена до сих пор. Внимание преподавателей и всей системы обучения направлены на исполнительское мастерство, на ремесло. Почти совсем не учат думать конструктивно, отсутствует метод выработки собственного зрения, замалчиваются цели.

Аспирантуру нашему поколению заменила Перестройка. Это время счастливо совпало в своем моменте вращения с нашими запросами к большой жизни. Мы сразу оказались внутри неё, мы могли уже не только видеть, но практиковать, экспериментировать. Наряду с этим нами остро ощущались проблемы самоидентификации. Я стал принудительно искать свою оптику. Конечно, этот процесс не закончен. Я понял одно – в этих поисках главное не потерять себя. Мне нравится формула Витгенштейна – в философии выигрывает тот, кто приходит к финишу последним. Это справедливо и для современного искусства…"

Я странно учился…Наверное, такого студента, как я, не было… Практически не ходил на занятия… Даже на специальность. Меня напрягала заводская дисциплина в храме искусств: проходная, звонки, рабочее место… Я любил работать по вечерам, работать ночами, по-своему искривлял пространство. Если поздно вечером не пускали в институтскую мастерскую, попадал туда по пожарным лестницам через крышу… Это сложило во мне больше художнического, чем все разговоры об искусстве. Всяких интриг и приключений было с горой. Бесконечные поездки в Питер, в Москву, в Таллинн… Я тогда увлекался московским нон-конформизмом, мне было интересно, как и многим, все, что происходило не у нас. Несколько лет прошло в алкогольном дыму, мне даже трудно вспомнить…Было много амбиций, порой чрезмерных, было много глупостей, которые мешали мне, мешали моей семье… Но в конце концов это всё меня сформировало.

Академию я вспоминаю с благодарностью, потому что я всё-таки доучился, хотя меня выгоняли три раза.

Странно, но как художник-монументалист наилучшим образом я реализовался в армии, когда на огромном, сваренном из листов жести панно делал композицию для строевого плаца. "Ленин – наше знамя". Было только две нитрокраски – желтая и красная. Я очень любил такой конструктивный рисунок, выстроенный по плоскостям, основательный, фундаментальный… Жёлтым по красному фону я сделал почти скульптурный портрет вождя. Он у меня блестел как медный тазик. Супер!…

Форточка № 3

из выступления Р.Вашкевича перед студентами Итонского колледжа:

"Меня просили рассказать о белорусском арт-рынке. Белорусское искусство громко заявило о себе еще сто лет назад, но реализовался этот проект позже и не в Беларуси.

Хорошая школа, хорошая художественная традиция, но при этом полное отсутствие арт-рынка. Не имея возможности реализоваться, художники перерождаются в людей, причем, хорошие художники – в плохих людей, а плохие художники – в хороших людей. В Белоруссии жизнь, как и раньше, проистекает внутри. Внутренняя иммиграция. Я часто вспоминаю слова одного монаха, который сказал, что жить нужно так, как катится колесо: оно делает большой оборот в воздухе и только в одной точке касается земли. Мне кажется, что сознательно или несознательно это руководит нашей жизнью в искусстве…"

По результатам защиты диплома меня пригласили на стажировку в Европу, я работал полгода под Ганновером. Смог увидеть многое, что происходит в Европе. Отправляли нас туда долго и с почестями, мы рассчитывали на такой же приём по возвращении, но ничего не произошло: мы приехали в пустоту. Было больно и долго падать, но на это не было времени. Это отдельная история…
Два года мы жили с семьей в деревне на детское пособие. Но я уже был настроен на свою длинную волну, делал, непонятно зачем, какие-то странные работы – потом их показывали у нас в Художественном музее, часть работ попала в Амстердам – все в итоге как-то сложилось.
Но тогда было не просто.

Когда-нибудь изобразительное искусство отменят, но семья, дети – это то, что будет всегда, это живое творчество. Самый главный "проект".

Я понимаю, что воспитывать детей и быть художником – это разные вещи. Абсолютно разные. Родительство предполагает состояние внутренней законченности, стабильности. Конечно, свет ночами под дверью твоего кабинета или в окне мастерской будет воспитывать детей не хуже любых нравоучений… Но все равно… Художник он сам воспринимает мир как ребёнок, он открыт… И в это время учить, настаивать на чём-то… Иногда я не успеваю переключиться… Когда ты настолько врастаешь в тело искусства… Это не профессия, это определённая компоновка себя, это всегда эксперимент, это игра с твоим законным правом на красивый проигрыш в любой момент. В семейной жизни ты не имеешь такой возможности, ты должен быть стеной, защитой…

Я очень люблю играть с детьми. Могу всех пятерых увести на целый день в лес, в парк… Мне нравиться наблюдать за ними. С утра до вечера…

Они тот редкий случай, когда форма полностью соответствует содержанию.

Дети – это то, на чем я проверяю себя, свои мысли. Что просвечивает меня, как рентген.

Они – парадоксовы друзья.

Конечно, я использую общение с ними профессионально, иногда корыстно.

"Кукаре-кукаре-кукарекать я не буду" сказала моя Лиза, когда едва говорить умела. Так появился "Куриный Бог заикания".

Алёша, когда видит жареную курицу, спрашивает: "Где её лицо?". А однажды, когда он бегал по холодному полу босиком, и его попросили обуться, он ответил: "Я же в тапках-невидимках".

Виртуозность, прихотливость изобразительных средств, которыми я пользуюсь, умение рисовать – это всё не во имя умения, а абсолютно наоборот. На выставках я демонстрирую картину как традиционную форму презентации нетрадиционных идей. Я постоянно воюю с картиной, хоть понимаю, что как форма она давно умерла, и ничего от неё не жду… Но этой борьбой я её декларирую. Эта фиктивность создает остроту. В моем сознании картина укрепляется именно как форма.

Когда нечего делать, особенно во сне,

складываю в голове громадные числа

или переставляю мебель.

Правильно, наверное, выстраивались обстоятельства жизни… Мне никогда не было слишком комфортно. Если возникает ощущение удобства, я понимаю, что происходит что-то не то – надо усложнять задачу. Художник не имеет права крепко стоять на земле двумя ногами – это неудобная поза для полета. Гораздо лучше состояние, когда ты в углу и против всего мира. Во всяком случае, такая география в масштабе художника мне понятна.

По человечески мы стремимся к комфорту – для своей семьи, для себя, но для художника это вредно.

Если у тебя две пачки пельменей – это много, одну надо отдать.

Меня восхищает независимость бедноты,

Старый деревянный домик желтеет зарубкой на память

Среди новых кирпичных домов.

Или железный балкон в узоре дубовых листьев,

Эти балконы так подходят к детским платьям,

Воплощая все надежды и привычки бедности.

Трубы, крыши, заборы из дерева и металла

В век отмены всех оград: им нечего прятать.

Старик в свитере и черной фетровой шляпе метет тротуар,

Свои десять футов этого тротуара на открытом ветру,

Который неуклонно огибает этот угол,

Разорив весь город.

Уильям Карлос Уильямс

Если ты нашёл свою колею, то можешь ехать по ней на танке всю жизнь. Но это не моё. Я каждый день начинаю сначала. Мне интересно всё, что меня окружает. Мне важно не упустить в этом спектакле ни одного момента, как будто это всё для меня.

Законы жизни в развивающейся стране нас просто обязывают быть внимательными ко всему, что происходит. Мы еще не имеем возможности быть добрыми, но мы уже не равнодушные. Мы прислушиваемся, нам все интересно. Зритель у нас такой же.

У меня давно близкие отношения с Европой. Часто там бываю, много выставок в Голландии, Франции, Испании, Америке, Англии. Но там зритель другой: он дистанцируется ото всего, он все видел, его сложно удивить. Там нужно грамотно попадать в ситуацию. Коммерческий, коммуникативный, геополитический контекст, нужно уметь функционировать в областях не связанных с искусством. Это уже больше политика.

Форточка № 4

из выступления Р.Вашкевича перед студентами Итонского колледжа:

"Очень быстро меняется картина мира, меняются приоритеты в искусстве, контексты. Так, некоторые московские художники-концептуалисты достаточно радикальные в своих кругах, стали иметь бледный вид на фоне реального беспредела чеченских террактов в Москве. Логично будет предположить, что следующим серьёзным шагом будет их совместный проект, тем более что схемы реализации у них абсолютно одинаковые. И те, и другие предлагают свои проекты (безусловно, очень важен послужной список), получают грант, реализуют. Художники проводят презентации и пресс-конференции, террористы публично берут на себя ответственность. Потом и те, и другие составляют смету проделанных работ.

Мне кажется, после американской трагедии очень сильно изменится художественный мир. Именно глобальные катастрофы, на мой взгляд, в будущем будут определять развитие искусства. Но мне, как типичному антиглобалисту, интересен и важен мир каждого отдельного человека, исключительный опыт странных людей. Мир я рассматриваю как умную и сложную игру. Сейчас меня очень занимает вопрос постановки вопроса. Всё дело в правильном вопросе. Их мало, а ответов – сколько угодно…"

Я не могу себя опознать как художник художника. Вы рисовать умеете? Я не всегда понимаю, что это такое. Какое-то секретное умение видеть мир другим, рисковать мозгами, создавать неадекватные ситуации и быть в них органичным? Накачивать человека какой-то информацией или своими переживаниями уже не интересно: мир стал маленьким, время стало быстрое, все стали умными…

Зритель сегодня сложный и активный, он не верит готовым рецептам, не ищет сиюминутного счастья. Человек нуждается в обещании как минимум вечного счастья. Все хотят свидетельствовать чудо…

Я не пью восемь лет, но по характеру я стопроцентный алкоголик. Если меня несёт… Так было и раньше. Человек, который оказывался рядом со мной – для меня самый главный человек: я иду с ним. Психологически я не изменился до сих пор. Так же и в работе. Я максималист, я во многом нетерпим… В мой сегодняшний концепт вошло многое, что раньше казалось лишним, всё стало необходимым и нужным, но враньё и человеческая непорядочность… Я не научился терпеть спекуляции в профессии. Если ты называешь себя художником, то не рассчитывай на отпуск и больничные. Искусство не возможно уютно устроить где-то сбоку твоего сознания, оно забирает тебя полностью, ты начинаешь понимать, что там, действительно, происходит что-то большое… И тогда это понимание проецируется на все, что ты делаешь: и в работе, и в жизни. Я не могу этого не понимать… Поэтому мир для меня на самом деле делится… Я стараюсь не говорить на эти темы, но только об этом и говорю.

Говорить можно сколько угодно… Это тоже проблема, но я для себя не могу… Произошла девальвация слова… Текст съел содержание, все остальные – на голодном пайке. Конечно, это очень концептуально… Но меня это не трогает.

Говорить можно много или мало, – но чтобы мы не проговорили все, чтобы оставалось незаполненное пространство впереди – люфт, чтобы его становилось больше…

Форточка № 5

из радиопьесы Р.Вашкевича "Полутороухий слепой":

ЗЕЛЁНЫЙ. Как говорил другой поэт: "Серебро колец плавится у меня на пальцах, источая запах рождения, и по капле перетекает через кисть на картину, оплодотворяя грубый образ".

НАЦЕВСКИЙ. Всё это фигня. Пошёл я как-то на выставку "Беларускi краявiд". Хожу. Курю. Вдруг вижу – знакомый пейзаж. Много раз видел. Но где? Когда? Потом, когда зашёл в магазин, вспомнил. Этикетка с водки. "Пшеничная". Помнишь, поле, снопки, деревня с деревьями?..

ВАН ГОГ. Я тоже использую репродукции других художников как сюжеты. А затем импровизирую цвет. Прилагаю на всякий случай набросок с моего полотна. Дерево написано разнообразными зелёными. Трава – зелёная, очень зелёная, небо – ярко голубое. Кусты на заднем плане. По дорожке неторопливо идут маленькие цветные фигурки…

НАЦЕВСКИЙ. Это напомнило мне другую картинку. Много лет назад мы с художником П. пошли на этюды. Дело было в Слониме. Ну и конечно, напились, т.е. совсем. Для отмазки нарисовали по картинке. Так вот, никакой П. написал гениальный пейзаж со спиртзаводом на заднем плане. Кривая, непонятная и очень правдивая живопись…

В школьные годы неплохо бегал на длинные дистанции. На одну из спартакиад я приехал прямо из дома в выходной день. Заранее оделся в спортивную форму, пока ехал в автобусе, настраивал себя на победу… Времена были советские, жили мы скромненько, но появились откуда-то кроссовки – соседские что ли… Они были размера на три больше, чем надо, но меня это не смутило. Я их надел и поехал на соревнования в парк Челюскинцев. Бежал вдоль детской железной дороги, где ходили маленькие поезда, бежал в этих кроссовках, бежал хорошо, быстрее всех… Говорили, что со стороны я выглядел очень смешно – будто на лыжах…

Мне кажется, что с тех пор я не остановился. Я и сейчас бегу в этих кроссовках на вырост, со стороны это, наверное, выглядит смешно… Но я бегу уже впереди детского поезда по какой-то своей дороге…

И во мне есть что-то, что позволяет дышать ровно и не сбиться с ритма.

Я чувствую, что не упаду.

В любой ситуации.

Может быть, я бегу для того, чтобы оставаться на месте…

Мне интересен танец, который в результате получается. Мне интересна эта акробатика, этот момент прыжка со шпалы на шпалу, с темы на тему…Просто свобода, просто красота, просто полёт…

Форточка № 6

из радиопьесы Р.Вашкевича "Полутороухий слепой":

ДАЛЬТОНИК. Красный свет сменился зелёным на пешеходном переходе, и первым через дорогу рванул молодой бомж в коричневой болоньевой куртке, подпоясанный верёвкой. Он перебросил проспект рукавицей и бежал её поднимать. Оттуда он бросил рукавицу назад и перебежал дорогу второй раз. Когда машины начали двигаться, он бежал к ней уже в третий раз, ловко и быстро огибая ряды едущих машин. Потом он так неловко бросил рукавицей, что ему пришлось по диагонали бежать через шесть полос двусторонне движущейся дороги. В потоке машин он совершал немыслимые пируэты, выводя прихотливый рисунок своего сумасшедшего танца, не теряя скорости и направления. Прочертив в воздухе этот рисунок, уже вместе с рукавицей он скрылся в толпе. До этого, как я потом узнал, он танцевал на сцене Театра Оперы и Балета. Но в тот день, один, в центре города, что он пиарил?

И он сделал всю эту толпу.

У него получилось.

Не знаю, получится ли у нас, но это был сильный знак.

Одно время я серьёзно увлекался темой отъезда… Это был проект, от которого, как мне казалось, зависит моё будущее как художника. Я многое сделал на этом пути: необходимые бумаги, собеседование в посольстве, ездил в Эстонию, где вёл дела через серьёзных адвокатов… Но в какой-то момент я понял, что проект перестаёт быть художественным, пропадает чистота жанра. Наверное, моё функционирование там может быть более комфортным, но для меня не это важно. У меня много творческих планов, которые мне придется отложить, если сейчас я сделаю этот шаг. Сейчас у меня хорошее время, чтобы сделать какие-то главные шаги в своей жизни, додумать некоторые мысли… И сейчас мне лучше здесь. Здесь больше жизни, здесь ещё есть бесплатный мотор, которым надо пользоваться: это живая и мощная энергия человеческих отношений.
Когда уже нет душевных сил и мысль заходит в тупик, эта волна тебя выносит. По своей конституции я очень наш человек, для меня крайне важен человеческий фактор.
Я вижу, сколько здесь юмора, нелогичности, здоровой злости – это меня сильно аккумулирует. Это дорогого стоит. Наш двигатель похоже, действительно, будет вечным. Когда в мире закончатся деньги и нефть, мы все еще будем вырабатывать электричество и тепло, используя технологию трения души и тела, а наши постоянные противоречия сознания и бытия станут новым источником мировой энергии.
Общаясь с уехавшими художниками, я вижу, что люди очень сильно зависят от внешнего доказательства своего успеха, и ситуация эта усугубляется. Для меня она тупиковая. В какой-то момент я решил, что не буду играть в эту игру: отъезд художника как очередная ступень его развития. И меня отпустило, мне стало легче.
Может быть, придет время – этот вопрос опять станет актуальным, но это уже не будет делом моего выбора, это перестанет быть вопросом, который я должен, как сегодня, решать усилием воли.
У африканских племен есть такое: умер человек или ушел из племени – это одинаковое качество человека. Его нет…

Мысли и воспоминания о детях у меня часто носят мультипликационный характер. Вот, например, бродит по лесу кто-то с кружевным розовым кульком на руках. Это не "Ёжик в тумане", не волчонок с плачущим ребёнком. Это я с маленькой Полиной. В первые дни после её рождения у нас не было коляски.

Бессонные ночи. Непонятная картина дня. Пелёнки, белые пелёнки. Каждый день развешивать на улице, на верёвках, во дворе. Как белые флаги. Временное перемирие. Тайм-аут. Остановка в игре. Академический отпуск на год-два-три-четыре-пять. Вышел дядя погулять.

Наверное, после белых пелёнок на выставках меня интересуют не картины, а белые промежутки между ними. Игра этих пустот, этой чистоты. Я очень люблю девятую главу "Евгения Онегина", так и не написанную Пушкиным. Там одни точки, ими только намечено место в композиции романа, и очень много пустоты… Такое встречается и в жизни… Тогда я очень радуюсь… Эти свободные пространства… Я в них живу.

Иногда кажется – все уже написано, и о написанном написано… Но эти пространства… И оказывается, что впереди куча дел.

Чтобы не происходило сегодня с искусством, художник всегда будет ценен: он может придумать нечто, через что этот старый мир опять станет новым.

Это – чудо.

Визуальное искусство сегодня – это не окно в большой мир. Это окно в самого себя. Лет пять назад я правильно не понимал, как смогу одинаково упорно писать картины, потому что пути не получается. Не думаю, что через двадцать лет я буду так же усердно производить проекты. Проект, по большому счёту, один "Седьмые небеса". И мы в списке участников. Это серьёзный проект – в конце концов привести себя на небеса, упереться в облако. Куратор проекта – Бог, промоутер – Николай Чудотворец, спонсоры – Вера, Надежда, Любовь.

Ты просто взрослеешь и понимаешь, что те вопросы, которые вчера казались важными и неразрешимыми, сегодня оказались ответами.

Однажды кто-то придёт, и откроется главная дверь, и ты узнаешь главное слово, и поймёшь, что даже пожар идет по расписанию.

Форточка № 7

из радиопьесы Р.Вашкевича "Полутороухий слепой":

Здравствуйте, девочки! – сказал слепой, когда его одноглазый провожатый наткнулся единственным глазом на сучок в лесу и сказал: "Всё. Пришли".

А шли они тропинкой по лесу в соседнюю деревню на танцы.

вернуться